Больничный дневник, или о том, как появились эти записи

Запись первая. Крестик

Каталка громко и неуклюже разворачивается на порогах, санитарка, что катит мою каталку, на каждом пороге вздыхает и устало говорит: «Потерпи, красавица…» У меня «экскурсия» по длинному коридору пятой хирургии, от послеоперационной до пятой палаты, вот светильники на потолке: один, два, три… двери, двери, двери, а вот и окно! Ну хоть какое-то разнообразие. Как там у Цветаевой? «Вот опять окно, где опять не спят…» Строчки сами собой всплывают в моем сознании, шепотом проговариваю слова. Говорят, что после наркоза память становится хуже, у меня это уже второй общий наркоз за пять дней… сегодня меня переводят в палату. Каталка ловко вписывается в дверной проем. «Хороший водитель», — думаю я, но не успеваю сказать. «Приехали, красавица!» — санитарка выходит и возвращается не одна, а с такой же невысокой женщиной. «Я сама могу», – начинаю я, мне жалко этих молодых женщин, и стыдно, что я такая беспомощная. «Самасама, кто спорит-то», – слышу в ответ, быстро и ловко меня перекладывают на кровать. Санитарки выходят, каталка устало и противно скрипит.

Моя кровать стоит недалеко от окна. Мартовское солнце с любопытством, не мигая смотрит на меня. Если повернуть голову к стене, то можно увидеть, как солнечный луч неуверенно чертит на стене прямую линию. Прислушиваюсь к себе, вроде ничего не болит. Только усталость, глаза закрываются против моей воли. Вспоминаю слова бабушки: «Больной человек с Божьей помощью выздоравливает».

Горячий толчок, и вот... слабая боль начинает заполнять мою грудь. «Отче наш, Иже еси на небесех…» мысленно читаю молитву, боль все не уходит, она становится все сильнее и настойчивее, «Пресвятая Богородица, помилуй рабу твою Марию»! В палате никого нет, да где же все? «Господи, помоги мне! Господи! Не могу больше терпеть! Не могу-у-у-у!!!» Солнце в окне исчезает, на задернутой шторе вижу образ Господа. Я сошла с ума? Правой рукой закрываю глаза, убираю руку… смотрю на окно… да вот же ОН! Здесь! ОН смотрит на меня! «Господи, помилуй! Господи! Помилуй!» Вспоминаю, что сняла перед операцией крестик, только сейчас понимаю, что я даже не знаю, где мои вещи. Слышу неторопливые шаги, ко мне подходит женщина, на голове модная чалма, нарисованные брови, аккуратно, тонкой линией подведенные глаза. В зеленых глазах грусть и сострадание ко мне. Первое, о чем я думаю, глядя на нее: «химию получает». Женщина продолжает смотреть на меня, спрашивает мою фамилию, затем кивает на тумбочку: «Значит, твои вещи принесли», – улыбаясь поправляет мое одеяло. Голос у нее молодой и звонкий.

«Крестик, крестик мой посмотрите, пожалуйста», – прошу ее, от боли еле-еле слышу себя. Женщина подходит к окну… «Ну что же ты, неужели не поняла, что я прошу. Ведь вещи в тумбочке», — с досадой думаю я. Поднимаю глаза, на окне снова Святой Образ, женщина отдергивает штору – Образ исчезает, она что-то берет с подоконника и поворачивается ко мне: «Давай-ка одену тебе!» Смотрю и не верю своим глазам: мой крестик! Женщина надевает на меня крестик, ее руки теплые и мягкие, не смотри, что сама худенькая-худенькая. Улыбаясь, женщина перекрестила меня: «Ну вот, так-то лучше! Молись, Господь наш все слышит, всем поможет, всех утешит». Правой рукой сильнее прижимаю крестик к груди, «Отче наш…» шепчу я, жжение в груди уже не так сильно беспокоит меня, боль как будто начинает проходить, сил совсем не осталось, надо просто закрыть глаза, просто полежать и помолиться…

После второй операции я буду лежать в пятой хирургии Уфимского онкологического центра еще девятнадцать дней, будут и печальные, и смешные случаи, только это совсем другие истории. По сей день для меня остается загадкой, как мой крестик оказался на окне, и кто была та женщина.

Запись вторая. Все будет хорошо

— Девочка моя! – мамин голос слышится тихо и спокойно, как будто она будит меня в школу. Не хочу просыпаться, не буду, какой хороший сон! Мне так хорошо, и ты, мамочка, рядом, живая, моя родная, не умерла.

– Проспишь ведь завтрак! – рука мягко касается моего плеча, поворачиваю голову в сторону, а сама все боюсь проснуться.

Ах!!! Резкая боль как стрела проносится от плеча и заканчивается в ребрах. Как больно! Мама, мамочка, откуда эта боль во мне? Не уходи, мамочка, побудь со мной еще немного, поговори со мной, а то я начала забывать твой голос. Боль разливается по левой стороне, больно-то как, даже больно дышать.

– Точно завтрак проспишь, балакаем! – нет, мама так не говорит, она говорит мне «доня, донечка». Медленно открываю глаза. На меня смотрит пара карих хитро прищуренных глаз.

– А-а-а, как услышала, что завтрак проспишь – испугалась! А где еще такую кашу поешь? А-а-а? Да нигде! Такой только тут накормят! Гашура, стул подай! Сейчас я нашу красавицу кормить буду!

Напротив моих глаз появляется стул, на него усаживается пожилая женщина, она что-то быстро говорит на татарском языке.

Хлоп! И прямо около моего уха раздается звонкий стук тарелки. Горячий запах кружит голову, в желудке кто-то просыпается и тянется к горлу.

– Не хочу, – отвечаю я и не узнаю свой голос.

– Я тоже не хотела, а потом как съела все! Вот какая тетя Рая молодец! И ты будешь молодец! – секунда и около моего рта оказывается ложка с кашей:

– Ну, давай, за ма-а-аму!

Нехотя беру немного горячей каши в рот. В желудке кто-то настойчиво мучает меня, но я хочу подчинить его. В конце концов хозяйка своему организму я, а не мой желудок. Медленно проглатываю кашу, вот тебе! После второй ложки «за папу» желудок сдается и подчиняется мне.

Все-е-е… Силы куда-то пропали, ничего больше не хочется, лишь бы только боль прошла. Но она не уходит, она разливается во мне, разливается по левой стороне и вот уже начинает пульсировать в левом виске. Хочу поднять руку, чтобы успокоить эту боль и… не могу… рука не поднимается.

От боли и беспомощности хочется плакать, поворачиваю голову к стене.

Поплачу — может, легче станет. Чувствую на лбу теплую руку, это тетя Рая, она начинает гладить меня по голове:

— Все проходит — и это пройдет…

Пройдет? Пройдет?! Да разве это можно будет забыть?! На кого я теперь похожа после этой операции? На кого??? Слезы горечи текут по щекам, оставляя на подушке мокрые следы. Голос тети Раи звучит мягко и тихо:

— Все будет хорошо! Ты не одна такая, посмотри, сколько здесь нас таких! А если все заплачут, то что получится? Затопим, затопим всю пятую хирургию! Наводнение получится! Айе! – подводит она итог своих размышлений на своем языке, и в голосе слышится то ли сожаление, то ли сострадание ко всей этой пятой хирургии.

– Так! Пятая палата! Как дела? – неожиданно раздается голос.

Надо мной склоняется медсестра, от нее пахнет морозом, голос у нее звонкий и добрый:

– Кто тут у нас? Пополнение?

Тетя Рая быстро начинает говорить на своем языке.

– И всего-то? – в голосе медсестры звучат легкие нотки недоумения.

 Она быстро выходит из палаты и уже на пороге:

– Через пять минут идем сливаться!

Бог мой! А это еще что означает? Ну и выражение! Жалость к себе и ужас будущего снова вызывают поток слез. Даже не замечаю, как ко мне снова подходит медсестра, склоняется надо мной:

– Давайте укол сделаем, все будет хорошо!

«Хорошо-хорошо», да вы что, сговорились все сегодня? Для меня настанет ли это – хорошо?!

…Боль растворяется, и совсем не больно дышать, главное – не делать глубокого вдоха… в окно стучится береза своими лысыми ветками, если прислушаться, то можно услышать: «Все бу-у-у-удет хорошо-о-о-о-о».

Глаза закрываются, спать, спать…

Все будет хорошо…

Запись третья. Он

Невысокого роста, быстрыми шагами, он идет мне навстречу. Халат не по размеру, не застегнут, полы халата развеваются словно паруса. Он движется целенаправленно, в мою сторону. «Ленин в октябре», — думаю я, а у самой от страха внутри все холодеет. Да, я его боюсь. Опускаю глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом, быстро прощаюсь с подругой и бегом залетаю в палату (благо, что моя палата находится почти напротив главного входа в наше отделение).

«Ладушка, ты очень долго была с подругой», — констатирует моя соседка по палате Гашура, но я не успеваю ответить ей, как в дверях появляется Он. Плюхаюсь на свою кровать и, стараясь придать как можно спокойный вид, беру с тумбочки книгу «Женщина в белом». Поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом (ох!), слежу за его направлением и перевожу свой взгляд. Ах да. Держу книгу вверх ногами. Почему-то не смешно. Еще несколько секунд он со страшно серьезным видом смотрит на меня, холодным взглядом окидывает моих соседок и убийственно спокойным голосом сообщает: «На процедуры». С поникшей головой, я выхожу из палаты последней… сегодня ночью дежурит медбрат.

Каждый раз, когда меня кто-то навещал, я от всей души желала себе, чтобы на посту были медсестры. При медбрате посещения родственников ограничивались десятью минутами. Однажды, после очередного замечания в мой адрес и напоминаний, что скоро ужин и вечерние процедуры, не выдержав, я бросила ему в спину: «У вас есть хоть капля сочувствия?» Он остановился и, не оборачиваясь, произнес: «В следующий раз, Биктимирова, у вас будет только 5 минут!» А через пару часов после этих слов, я уже стояла на пороге процедурной, чтобы получить обезболивающий укол на ночь. Стояла, как школьница, не выучившая урока, боясь поднять глаза, и в глубине души надеясь, что он все забыл…

1. S. Тогда, в больнице, чтобы отвлечься от страшных мыслей, все пациентки пятой хирургии с нетерпением ждали всех, кто навещал нас. Мы дорожили каждым словом, каждой минутой общения с близкими, с друзьями. Теперь, по прошествии стольких лет, я понимаю, что этот молодой человек просто выполнял свою работу, днем учился, вечером работал, и, наверное, ему тоже приходилось несладко работать с таким контингентом женщин.

Сейчас я все понимаю, все… Но никак не могу вспомнить его имя, хотя всех медсестер нашего отделения мы знали по именам… и мне до сих пор стыдно за свои слова…

Запись четвертая. Воспиталка

В нашей палате есть настоящая татарская красавица. У нее редкое имя: Гашура. Высокого роста, с отличной фигурой, с правильными чертами лица, с огромными глазами карего цвета и роскошными густыми черными вьющимися волосами. Ее волосы — зависть всего нашего отделения, всех перенесших химиотерапию. Одной рукой, мучаясь, она каждое утро начинает свое долгоиграющее занятие – пытается собрать в косу волосы, но после очередной неудачи, собирает на затылке хвост.

Рано утром, в семь часов, мы выстраиваемся на прием — осмотр. Как ни ругает нас медсестра, но мы все желаем, как можно раньше попасть на осмотр и услышать вердикт нашего доктора. Поэтому очередь в коридоре получается длинная. Чего только не услышишь: «Плывет наша красавица, ну прямо как корабль» — это обращение к полной женщине, позавчера ее прооперировали, она осторожно идет, держась за поручни в коридоре (как хорошо, что их придумали!), «Вот и канарейка наша летит» – это о нашей совсем молодой девочке (ей всего-то 28 лет). Но с появлением Гашуры, все начинают хвалить ее роскошную шевелюру. И неважно, что непослушные кудри вылезают из-под одноразовой шапочки (без которой категорически нельзя попасть в смотровую), еще мгновение, и шапочка оказывается съехавшей на ухо, а то и на макушку. Очередь оживляется и начинают сыпаться комплименты, советы и комментарии. В конце концов Гашура не выдерживает такого внимания и с раздражением отвечает: «Это все воспитка виновата, не может за мной посмотреть, косу заплести». Очередь на мгновение затихает, и тут Гашура решает поставить огромную точку на обсуждении своей прически и, кивая в мою сторону, говорит: «Слышала, воспиталка? А еще в садике работаешь!» Еще не успела за Гашурой захлопнуться в смотровую дверь, как раздается дружный хохот. Теперь уже все с интересом смотрят на меня. Дверь смотровой открывается и выглядывает перевязочная медсестра: «Ну прямо детский сад, честное слово! А ну-ка тише!» Хохот раздается с новой силой…

...Гашуру выписали за день до меня. Так до самой выписки она меня и называла то Ладушка, когда я до обхода умудрялась одной рукой заплести ей косу, то воспиталка, когда у меня не получалось привести ее шикарные волосы в порядок…

Как живешь, Гашура? Долгих лет жизни тебе, милая!

Запись пятая. Подарок

Раннее апрельское утро. После нескольких пасмурных дней, выглянуло солнышко, словно природа сделала одолжение. Странно, но в больнице часто настроение зависит от погоды. Как можно дальше отдергиваем шторы, чтобы запустить это солнечное утро в палату. С жадностью вслушиваемся в пение птиц и с тихим восторгом наблюдаем за весенней суетой солнца. В такой день обязательно должно случиться что-то доброе и особенное. Самая лучшая новость для всех нас, я думаю, стало бы чудесно-сказочное заключение врача: «Поздравляю, для вас все самое страшное позади…» Но вердикт доктора с каждым днем откладывается…

…Тревога и ожидание незримо живут вместе с нами в палате… Только Гашура сегодня какая-то загадочная, улыбаясь, смотрит на нас, а глаза светятся счастьем. «Кызлар, а у меня сегодня день рождения…» – Гашура произносит это тихо, как будто сама не верит своим словам. Не сговариваясь, мы все смотрим на нее (ну хоть какое-то доброе известие), секунда… и вот уже поток нескончаемых добрых пожеланий льется в адрес именинницы. Гашура прижимает руки к пылающим щекам, наклоняет голову к плечу, улыбается и благодарит: «Рахмат, кызлар!» Возникает чувство, что слова благодарности идут из самого сердца. А уже в тихий час Дания-апа (в который уже раз!) сбегает из палаты домой. (Ее дом находится как раз напротив окон нашей палаты, вот уж не знаю, завидовать этому или наоборот – сопереживать.) К концу тихого часа, она, оглядываясь, осторожно возвращается со свертком. Бережно кладет его на кровать Гашуры со словами: «Это тебе… подарок…». С любопытством, с замиранием сердца, мы наблюдаем, как Дания-апа начинает разворачивать подарок. Яркая, как летний цветущий луг, коробка и вот… крышка бережно снимается, а там… маленькие изящные чайные чашки и крошечные блюдца. Все замираем от восторга, а в глазах Гашуры появляются слезы: «Ой, ну зачем… даже неудобно…» Мы цыкаем на нее: «Бери, когда дарят…», а сами с восхищением продолжаем рассматривать изящное чудо и теперь уже начинаем желать здоровья и долгих лет жизни Дание-апа…

Нашу радость прерывает медсестра: «Биктимирова, к Эльмире Асхатовне!». Медленно выхожу из палаты, от волнения во рту все высохло, сердце стучит, как куранты на Спасской башне, не чувствуя ног вношу свое тело в ординаторскую. Мой доктор сидит за ноутбуком, «Пришла, Биктимирова? Садитесь». Пытаюсь заглянуть в глаза – не могу. Мой доктор сосредоточенно и торопливо печатает. А я медленно-медленно опускаюсь на стул (Ноги как ватные, что ждет меня? А ведь сегодняшний день так чудесно начинался!). Закрываю глаза, и мысленно обращаюсь к пресвятой Богородице, чтобы она дала мне силы принять любую новость. Открываю глаза, доктор смотрит на меня, взгляд усталый, но в этих глазах я вижу что-то такое, отчего сердце начинает успокаиваться. «Говорите, как есть…» – умоляюще прошу ее… и не слышу ответа, кажется, даже мои уши боятся услышать самое страшное… прошу повторить… «В лимфоузлах чисто, метастазов нет»… – «Еще раз… повторите», – прошу ее. Мой доктор кладет свою маленькую ручку на мою руку (и как можно делать столько операций за день с такими крошечными ручками? – с изумлением разглядываю ее тонкие пальчики, 24 25 маленькую кисть): «Идите в палату. Идите». Достаю платочек, вытираю слезы: «Спасибо Вам, Эльмира Асхатовна!». Она закрывает ноутбук, поворачивается ко мне: «За что? Это Вы умничка…»

Смотрю в ее светло-зеленые глаза: «Спасибо… это… такой подарок…»

1. S. Меня выписали из больницы 18 апреля – ровно семь лет назад, в серый дождливый день. Меня забирал сын. В тот день, шагая несколько метров до машины, я радовалась проливному дождю как никогда, шла и ревела, благодарила Бога за такой подарок – возможность жить дальше, и что сын из-за дождя не видит моих слез, мою слабость…

…Мой мальчишка… мой сын… мой Артур… мы вдвоем прошли с тобой это испытание… Спасибо тебе, мой родной…

…Старший сын тогда служил в армии, в Омске, и мы решили ничего ему не говорить… Марсель узнал, что у меня онкология, только когда вернулся.

Автор: Лада Биктимирова.